Вот я стою на столбике деревянного забора. И надо мне с этого столбика спрыгнуть, а я ещё совсем маленькая и боюсь. Мама стоит напротив и протягивает руки. И я решаюсь – зажмуриваюсь и прыгаю в эти руки…
Найти няню в те времена не составляло труда. Много их по очереди опекало меня. Няня всё время рядом, а мама возникала редко и прекрасно, как праздник. Но всё вокруг дышало ею – рейсшина, план какого-то сооружения (белыми линиями на чёрном фоне), теннисная ракетка на стене, интересные гости – архитекторы – всё было маминым отражением в моём мире.
Моя младшая сестричка Оксана умерла от скарлатины. Аннушка (первая няня, оставшаяся в памяти) сводила меня повидаться с мамой в больницу. Я на всю жизнь запомнила её, спускавшуюся к нам по лестнице в белом халате и косынке. И много - много лет спустя узнала в прекрасном скорбном лике Божьей Матери на иконе «Умиление» пятнадцатого века…
...Вадим Дмитриевич Королёв (мой папа).
…Их любовь, трагически оборванная в сорок первом…. Их абсолютная совместимость во всём – и по уровню культуры, и по музыкальным пристрастиям. Красивые голоса – пели дуэтом… Альбомы для акварели у них были совершенно одинаковые, как и сама акварельная техника. Эти альбомы служили мне в какой-то степени пособием.
Времени воспитывать дочку у мамы не оставалось. Но она исправно снабжала меня бумагой, карандашами, акварельными красками, пластилином, книгами («История искусств» Гнедича, выписывался чудесный журнал «Юный художник»). Незабываемым подарком на день рождения (четыре года) стал набор строительных кубиков, с которым я не расставалась до самой войны.
Сводила она меня в Союз архитекторов на обсуждение проекта Дворца Советов. Огромное впечатление произвели чертежи планов, фасадов, которые проектировал в темноте эпидиаскоп на белую стену. Детское сознание потрясло то, что внутри огромной венчающей фигуры Ленина, располагались помещения и лестница, чтобы в них попасть.
Атмосфера в семье сложилась такая, что само собой разумелось: врать, хвастаться, воображать – нельзя! Если можешь сделать сама – делай и никого не проси. Когда пошла в первый класс в сентябре сорок второго, опять же как- то само собой выходило, что, придя из школы и быстро сделав уроки, надо подмести и вымыть посуду.
Ясно помню Дом специалистов, построенный по маминому проекту в 1934 году. Была у нас и фотография, на которой мама молодая и красивая стоит возле опорного столба углового навеса над входом..
Дом, как и весь район, погиб от первых же бомбёжек в начале войны. Осталась выгоревшая кирпичная коробка. Очень хорошо понимаю, что чувствовала она, проходя в толпе беженцев на восток, когда шла мимо своего догоравшего детища. Казалось, враз, навсегда рухнуло всё: великая страна, счастье творчества, любовь…
Мне же, несмышлёнышу, невозможно было осознать всю грандиозность катастрофы. Не только физически осязаемой, хотя я её понимала, глядя на трупы расстрелянных фашистскими лётчиками беженцев, на завалившую обочины шоссе брошенную за отсутствием бензина новенькую военную технику, на жуткий огороженный колючей проволокой лагерь военнопленных.
А ведь какое это было страшное психическое потрясение для людей ещё недавно твёрдо знавших: если враг посмеет на нас напасть, мы будем бить его на его же территории!
Дом наш чудом уцелел. Мама заводила патефон, плакала, слушая чудесную песню Никиты Богословского «Любимый город может спать спокойно». А город лежал в развалинах, наполненный удушливой гарью. С возрастом я всё больше понимаю страшную, безнадёжную пропасть, разверзшуюся перед мамой в том июне-июле.
Немцы немедленно начали наводить «новый порядок». На перекрёстках появились виселицы: двое мужчин по краям, в середине женщина. Когда пришли арестовывать Владимира Владимировича, мамы не было дома. Фашист в штатском приказал мне проводить его туда, где она находится. Я обдумывала на ходу, как бы его завести не туда, но мама шла навстречу и улыбалась мне. Увидя рядом чужого, насторожилась. Он противным голосомпрокаркал: «Я из полиции!». Она подняла голову, выпрямилась, лицо стало гордым даже надменным и запомнилось мне навсегда – наверное, в её сознании вспыхнуло зрелище виселицы: женщина между двумя мужчинами.
Много- много лет спустя читала историю Марии Стюарт. Елизавета предложила ей выбор: или она подпишет отречение от права на английский престол, или ей отрубят голову. Мария отказалась подписывать, и лицо её при этом, наверное, было как у моей мамы в тот момент.
Бог богато, не жалеючи одарил её от рождения. Она могла и умела всё: и в профессиональной деятельности, и по дому. Шила, талантливо стряпала всякую вкуснятину по праздникам, могла печь хлеб, любила ковыряться в земле. Писала отличные стихи.
Когда замаячила перспектива создания в Беларуси высшего архитектурного образования, самозабвенно бросилась осуществлять её. Мужчины, соратники в этом святом деле, великодушно (как и положено мужчинам!) предоставили самую трудоёмкую («чёрную») работу женщине. Строить-то пришлось на пустом месте – надо было искать-добывать учебные материалы, пособия, увражи, гипсы и прочее по знаменитым архитектурным вузам Москвы и Ленинграда. Но она была счастлива, горела работой, страстно хотела передать молодым то, что вложили в неё в своё время талантливые педагоги Ленинграда.
Студенты её любили. И она их очень любила. Помнила каждого до самого конца. Они были её главным архитектурным шедевром. Сделок с совестью не допускала. Процветающих в нашей действительности блата, полезных знакомств, связей и т.д. не признавала.
Марина Владимировна Маклецова, архитектор
| < Предыдущая | Следующая > |
|---|